Лекарство от ностальгии.

Когда я был очень юный, то мне приходилось считать каждую копейку; порой не хватало даже на хлеб, и я был вынужден собирать бутылки. Много лет прошло с тех пор. Теперь у меня пентхауз с видом на Центральный Парк в Нью-Йорке. Вилла в историческом квартале Майями MiMo.

Я владелец основного пакета акций южноафриканской компании по добыче алмазов. Но когда становится грустно и одиноко, то я не включаю романтичные и грустные мелодии моей юности, от них только тоскливее становится, я еду в аэропорт, где меня ждёт мой G650 – Gulfstream. Через восемь часов полёта самолёт делает посадку в аэропорту Одессы.

Я переодеваюсь. Снимаю Brioni Vanquish за 43 000 долларов, шузы от Berluti за 5000 долларов. Смотрю на себя в зеркало: На меня глядит, с придурочно-дурковатым выражением лица, “кент”, на котором надеты; спортивные брюки а-ля “грузчик с Привоза”, клетчатая рубашка, из под которой выглядывает “рябчик”. Обут “кент” в потрепанные старые кроссовки бомжеватого вида. Последний штрих.

Я привожу в беспорядок причёску, которую обычно делаю в лондонском салоне Rossano їFerretti. Водитель лимузина, присланного к “Гольфстриму”, то и дело подозрительно оглядывается в мою сторону, но, тем не менее, довозит меня к выходу в город. Протягиваю погранцу свой истрёпанный с “трызубом” паспорт.

— Здрастуйте, пане прикордонник, — дуркую я, — в то время, как пограничник с явным отвращением листает испещрённый визами паспорт

— Звiдки прилетіли?

— З Майямі, Флоріда, пане офіцер. Шестерёнки в голове “сундука” начинают с лязгом обрабатывать информацию.

— З Одеси, до Сполученних Штатів немає прямих рейсів, — проявляет недюжинные географические познания прапорщик.

— А у мене свій літак, товариш, ой пробачте будь ласка, пане офіцер,— киваю я в сторону сверкающего на солнце, как огранённый алмаз, “Гольфстрима”.

—  А яхты, такой, как у Абрамовича, у вас, случайно, нет? —  ироническим взглядом оценивая мой гардероб, интересуется прапорщик.

—  Как у Абрамовича, нет. Моя чуть меньше, —  честно отвечаю.

— Проходьте, не затримуйте, громодянин, — швыряет мне мою паспортину пограничник.

По “зелёному коридору” стараюсь по-быстрому миновать “мытныкив”.  Но не тут-то было!

— Гражданин, вернитесь. Что везём? Запрещённые к ввозу в страну предметы есть?

— Нічого немає, пане митнику, — продолжаю дурковать на “мові” — Тисяча долярів, та хіба ж це зараз гроші, пане митнику? Та ще ось! — Из сумки “Abidass”, купленной в Варшаве, в далёком 1989 году, я достаю пластмассовую, ядовито-зелёную, “маде ин Чайна”, статуэтку “Статуи свободы”.

— Подарунок друзям, пане очільник!

Ещё раз окинув меня “гамма-рентгеновским” взглядом, таможенник кивает, мол, проходи, нищеброд!

Теперь осталось незаметно миновать стайку секьюрити в черных костюмах, присланных из одесского филиала моей компании, и высматривающих босса, среди прилетевших. Вернусь в Штаты, ох и взгрею своего секретаря. Ну и на кой было звонить в Украину?! Фу…  Удалось выскочить незамеченным из здания аэропорта.

Расталкиваю шайку нахальных таксёров:

— Дерибасовская — 300 гривен, Посёлок Котовского —500 гривен! — ловят они доверчивых лохов. Сажусь в четырнадцатый номер троллейбуса и уже через десять минут выхожу на Степовой, угол Госпитальной.

— Пенсионное! — это водителю троллейбуса, выполняющей также, и функции кондуктора.

— Мушщина, предъявите пенсионное, — шипит мегера.

— В угро, тебе предъявят!— кидаю я в ответ молодой  хамке, — понаехало тут вас!

Ох, и памятное это место для меня. Здесь когда-то был летний кинотеатр “Серп и Молот”(Разумеется, что иначе, чем “Смерть и голод”, его не называл никто). Мы, местные пацаны, взобравшись на окружающие кинотеатр, деревья, по десятому, а то и по двадцатому разу смотрели; “Золотую пулю”, “Не промахнись, Ассунта!”, “Искателей приключений”, “Операцию “Святой Януарий”.

Недалеко отсюда, на Болгарской, моя школа: “з поглибленим вивченням іноземних мов”. Здесь же, когда-то стоял первый памятник Ленину, который снесли в Одессе, вы не поверите в каком году! То ли в 65-ом, то ли в 66-ом. Этот несуразный Ильич стоял прямо на тротуаре, перед Ильичёвским ЗАГСОМ. Более нелепого расположения и придумать было нельзя, на углу двух улиц, с оживлённым движением.

Но убрать, или перенести его, не хватало смелости ни у кого. Пока секретарь одесского обкома партии, со смешной фамилией Синица, не решился на этот рискованный шаг.

Ночью, кран сдёрнул Ильича с привычного места, погрузили в “газон” и увезли, если память не изменяет, на “Январку”, где установили перед заводоуправлением, на радость пролетариям.

(Ещё Синица мост построил через Военную балку, для того, чтобы его любимой теще было удобнее ходить к нему в гости). Здесь же, в жарком августе 1968-ого, мы, высыпав на улицу, из уже спящих дворов, увидали грохочущие по улице танки.

Они шли на Товарную. Высекая искры из, тогда ещё булыжной мостовой, громыхая и окутывая всех клубами сизого дыма. Мы долго стояли и смотрели им вслед, а они всё шли и шли…  

Крестились и молились старенькие бабушки, помнившие ещё, как красные расстреливали белых, а белые красных на Куликовом Поле. Пережившие немецкие бомбёжки в 41-ом и советские в 44-ом.

…Обычный одесский дворик, запах жареной рыбы, голубцов, борща, бензина и котов. Последний запах перебивает абсолютно все другие.

— Нюма!— кричу я, — Нюма!

Открываются сразу несколько окон. Из окна на втором этаже высовывается лохматая голова.

— Какой Нюма имеет вас интересовать? Если этот гицель Розенталь, то он с утра ещё, ушёл на морэ, на Ланжерон. Из окна на третьем этаже.

— Фима, вы не знаете, зачем тогда говорите и морочите человеку его голова?! Нюма ни на каком не на море. Он уехал в Израиль.

— Можно подумать, что в Израиле моря нет?!

— Сами вы уехали в этот ваш Израэль, — это уже из глубины двора. — Нюма не такой поц, чтобы переться в Израэль.

—Вы таки правы, Нюма не поц. Нюма кажный месяц получает посылки с Америки. А шо получаете вы, мадам Ниссенбойм?

— Молодой человек, не слушайте этих адиётов. Они вам расскажут, где Нюма. Что они могут знать за Нюму, если они даже свой, пардон, пенис, не могут найти в трусах.

— Ты бы, дядя Саша, лучше помолчал, а то я тибе щас припомню, как ты без трусов выпрыгнул из Фириного окна, когда её муж вернулся.

—Это той Фиры, чей муж моряк, или той Фиры, чей муж уголовник? — присоединяется к беседе мадам, чья голова в бигудях торчит из, как мне кажется, чердачного оконца.

— Можно подумать, шо какая-то разница есть!— А это уже дедушка, из увитой виноградом беседки, решил вставить и свои “пять”,— Как по мне, — продолжает дедуган,— то никакой разницы нет!

— Это вы расскажите своему внуку, милиционеру, Иван Митрофанович, вот где бандит, так бандит!

Тише, ша, шо человек может за нас подумать? Вы Нюму шукаете, да? Знаете, вам лучше спросить у его тёщи, Исидоры Яковлевны, Вы знаете где она живёт?

… вёт, вёт, вёт…

Тишина… Не открылось ни одно окошко, ни одна голова не высунулась поинтересоваться, а кого там ищут, и “хто пришёл”? Достаю из сумки китайскую “Свободу” и ставлю её на массивную, наполовину вросшую в землю каменную тумбу. К ним когда-то, давным-давно, привязывали лошадей. Вот такой у тебя теперь постамент будет, — говорю я статуэтке.

— Сэр! Сзади раздаётся голос начальника моей службы безопасности, Мюллера. Генриха, само собой! Не подумайте, что я плачу ему полтора миллиона в год только за ФИО, или за его голубые арийские глазки. Профессионал, прошедший все региональные войны конца двадцатого и начала двадцать первого века.

— Сэр, звонили из секретариата губернатора. Переговоры назначены на 20:00.

— ОК! Генрих, в Кемпинский! — говорю я, садясь на заднее сиденье бронированного пятитонного “Bentley”.

Если вы подумали, что я мог сжечь несколько тысяч галлонов первосортного Jet A лишь для того, чтобы взглянуть на уродливую домину на месте бывшего летнего кинотеатра, прокатиться на троллейбусе, “на шару”, или выслушать перебранку давно ушедших в мир иной одесситов, то вы — романтики, господа!

А я не романтик. Я  —  бизнесмен. Нет лучшего средства от ностальгии, чем что-то дёшево купить, чтобы затем дорого продать.

Сегодня я, похоже, таки добью этих жуликов, распродающих налево и направо то, что не ими построено. “Припортовый” стоит значительно больше тех денег, что я им заплачу. Значительно больше. Я бы мог, конечно, заплатить даже две их цены, но дело принципа! Нечего баловать ворюг.

Да, кстати, а вы не знаете, бутылки сейчас в Одессе принимаю.

Анти-колорадос

Лекарство от ностальгии.
4.7 (94.67%) 15 votes


Оставьте первый комментарий

Оставить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован.


*