Пить дешёвый гранулированный кофе из чашки гиганта “Мальва” Барановского завода 1976 года было как минимум неуважением к самому создателю этого эстетического шедевра. Насыщенный красный цвет, золотые линии, каждое лекало, сплетающееся воедино и порождающее умиротворяющий образ, доставляющий своей глубокой эстетикой неописуемое наслаждение от употребляемого горячего напитка в уютной компании.
Которой не было.
На алом поле расцветают крупные белые цветы. Их лепестки кажутся почти невесомыми — будто их не нанесли кистью, а оставили прикосновением лёгкого весеннего ветра. Тонкие золотистые листья и ветви переплетаются между цветами, словно лучи солнца, застывшие в фарфоре. Золото, слегка потускневшее и впитавшее в себе следы гари, здесь не выглядело роскошью напоказ; оно напоминало о старинной традиции украшать повседневные вещи частицей праздника, потерявшегося в горниле войны. Традиции не утерянной, но на время позабытой…
Но не было уютной компании, не было достойного напитка, которым можно было бы наполнить этот уникальный сосуд.
Это была не просто чашка, а маленький островок ушедшей эпохи, где в тонком фарфоре застыло представление и воспоминаниях былых поколений о красоте, домашнем уюте и неспешных разговорах за вечерними встречами, когда человеческое общение было чем-то большим, чем просто серой суетой, а за окном было намного меньше угроз.
Глубокий алый цвет разливался сквозь поколения и неумолимые декады по поверхности сосуда, словно закатное небо, в котором ещё теплилась надежда на возвращение лучей светила уходящего дня. А насыщенный красный фон не кричал, а скорее мерцал, подобно старому лаку или драгоценной эмали, сохранившей своё сияние, сквозь яркое былое пытавшееся докричаться до глубоко-пепельного настоящего.
Кто мог, кому было дано, для кого открывалось — тот слышал.
Что согревало больше? Напиток подогретый октябрьским утром или осознание того, из чего он пился, отчего становилось теплее. Даже не столько в теле, сколько на душе. Душе не умершей сквозь годы утрат. По крайней мере — пока.
Он не знал, что его побудило зайти именно в эту дверь квартиры на девятом этаже. Холодный расчёт? Ведь тяжёлая деревянная дверь, усиленная металлическим каркасом, не была выломана, а просто распахнута. Люди выбегали из квартиры так быстро, что даже не закрыли её на замки, поэтому те были в рабочем состоянии, правда, без ключей.
Сколько бы он ни искал по квартире копий, так и не нашёл, зато были две дверные защёлки и это всё, что позволяло ночью спокойно спать, без опасения, что в квартиру может проникнуть противник.
С другой стороны, столько ловушек, сколько он установил по лестнице с первого на девятый этаж, обойти мог бы только человек с невероятной удачей.
Там были и противопехотные “мотыльки” ручного взведения, замаскированные мусором и расставленные в хаотическом порядке через каждые 2-3 ступени. На лестничных клетках он разместил по две противопехотные мины направленного действия ПВП-50М1, с реагированием по диагонали. Было и несколько растяжек. Обойти все эти ловушки было просто нереально, ведь каждый шаг для противника заключался в изматывающем определении и нейтрализации, либо обходе имеющихся угроз с неминуемым позиционированием в зоне следующей ловушки.
На создание этой полосы препятствий ушло около месяца, и очень часто он запрашивал поставку дроном по воздуху не столько провизии, сколько боекомплекта и мин того или иного типа, для формирования настолько плотных, разнотипных преград.
Чашка опустела.
Время очень странного чаепития завершилось, и, аккуратно вернув сосуд на блюдце, он встал с резного деревянного стула, лишь частично выгоревшего с правой стороны, и огляделся. Огляделся, чтобы определиться, каким оружием он будет работать сегодня.
На кухне, с явными следами попадания боеприпаса калибром не меньше 122-мм или даже 152-мм, о чём свидетельствовала частично разрушенная стена рядом с несущей, находилась импровизированная оружейная.
