Нефть остаётся одним из главных источников денег российской экономики и бюджета. Поэтому на первый взгляд украинская стратегия должна выглядеть максимально просто: если удаётся достать российские нефтепорты, нужно методично выводить их из строя до тех пор, пока Россия не сможет нормально экспортировать нефть.
Именно такой сценарий потенциально является для Москвы одним из самых болезненных.
Если российская нефть не может уйти через Приморск, Усть-Лугу, Новороссийск и другие экспортные маршруты, сначала начинают заполняться резервуары, затем исчерпываются возможности перенаправления потоков, а после этого нефтяным компаниям приходится сокращать добычу.
А сокращение добычи — это уже прямой удар по основе нефтяных налогов российского бюджета.
Весной 2026 года Украина, похоже, действительно попыталась двигаться именно в этом направлении.
Удары по российской экспортной нефтяной инфраструктуре резко усилились, отгрузки упали, Усть-Луга почти две недели не могла нормально экспортировать нефть, горели резервуары в Приморске, Усть-Луге и на объектах, обслуживающих Новороссийск.
Но затем произошло то, что и требует объяснения.
Украина не продолжила эту кампанию в прежнем масштабе до полного и длительного отключения крупных экспортных узлов. Основной акцент сместился на нефтеперерабатывающие заводы.
Почему?
Официального ответа украинского командования на этот вопрос нет. Поэтому нельзя утверждать, что существует одна конкретная причина или тайная договорённость.
Но события 2026 года позволяют достаточно хорошо увидеть экономическую и военную логику такого решения.
1. Весной 2026 года Украина действительно попыталась ударить по нефтяному экспорту
После паузы в начале года Украина в середине марта возобновила кампанию против российской нефтяной отрасли. Первоначально основной целью стала именно нефтеэкспортная инфраструктура, а дальние беспилотники преимущественно поражали резервуарные парки терминалов. Carnegie прямо описывает эту фазу как период, когда главным объектом украинских атак были экспортные нефтяные объекты, а уже затем приоритет сместился на НПЗ.
Особенно интенсивными удары стали в конце марта.
25 марта после атаки была остановлена загрузка сырой нефти в Усть-Луге. Уже 27 марта новые пожары фиксировались одновременно в Усть-Луге и Приморске. 29 марта Усть-Луга снова подверглась массированной атаке, после которой в порту возник очередной пожар. Reuters указывал, что сам терминал Усть-Луги обслуживает около 700 тыс. баррелей экспорта нефти в сутки.
Эффект оказался очень заметным.
С 25 марта по 11 апреля средний объём российских морских отгрузок нефти и нефтепродуктов упал примерно:
с 5,2 млн до 3,5 млн баррелей в сутки.
То есть примерно на треть.
За этот период Россия недоотгрузила около 30 млн баррелей, или 4,2 млн тонн нефти и нефтепродуктов.
На наиболее сильно затронутом направлении результат был ещё заметнее.
Отгрузки из Усть-Луги практически остановились почти на две недели. После серии ударов из 54 резервуаров терминала были поражены 16, причём пять получили серьёзные повреждения.
Сходная картина сложилась на Грушовой Балке, которая обслуживает Новороссийский нефтяной терминал: после двух атак были повреждены 14 из 47 резервуаров, пять уничтожены.
В наиболее интенсивные две недели количество танкеров с сырой нефтью, выходивших из балтийских и черноморских портов России, сократилось примерно вдвое.
То есть нельзя сказать, что попытка не удалась.
Украина действительно смогла на короткий срок очень серьёзно нарушить российский нефтяной экспорт.
И именно поэтому возникает главный вопрос:
если результат был настолько заметным, почему не продолжать бить те же экспортные узлы ещё месяц или два, пока Россия не начнёт сокращать добычу?
Тем более что сам анализ Carnegie в апреле прямо указывал: если бы украинские удары продолжались ещё один-два месяца с интенсивностью конца марта, это потенциально могло бы заставить Россию уменьшать нефтедобычу и лишить её возможности быстро компенсировать недоэкспортированные объёмы.
2. Если нефтепорты действительно закрыть надолго, это больнее НПЗ
Здесь важно сразу расставить приоритеты.
НПЗ не являются более ценным активом, чем российская нефтедобыча и нефтяной экспорт в целом.
Если бы Украина могла устойчиво перекрыть значительную часть российского экспорта сырой нефти и в результате заставить компании сокращать добычу, это потенциально было бы более болезненным ударом, чем остановка части нефтепереработки.
Причина — российская налоговая система.
Для федерального бюджета решающее значение имеет не столько сам факт прохождения нефти через порт, сколько:
- сколько нефти добыто;
- по какой расчётной цене она облагается налогами.
Carnegie отмечает, что платежи нефтяной отрасли российскому государству рассчитываются прежде всего исходя из объёмов добычи и среднемесячной цены российской нефти, а не из текущего количества загруженных танкеров.
При этом важно понимать и соотношение самой экспортной выручки. Россия получает деньги не только от продажи сырой нефти, но и от экспорта продуктов её переработки — прежде всего дизеля, газойля, мазута, нафты и бензина. Для понимания масштаба сравним структуру нефтяной экспортной выручки на примере 2025 года.
Поэтому временно закрытый порт ещё не означает, что российский бюджет потерял налог с этого барреля.
Представим упрощённый пример.
Россия добыла миллион баррелей.
Порт неделю не работает.
Нефть поместили в резервуары.
Через две недели порт восстановили, и тот же миллион баррелей отправился покупателю.
Экспортная выручка компании пришла позже, но нефть была добыта, а сама налоговая база не исчезла.
Совсем другая ситуация возникает, если экспортный маршрут закрыт настолько долго, что резервуары заполняются и нефть физически становится некуда девать.
Тогда приходится:
сокращать добычу.
Вот после этого возникает действительно тяжёлый бюджетный эффект.
Именно поэтому правильная формулировка звучит так:
нефтепорт становится стратегически разрушительной целью не тогда, когда несколько дней не грузятся танкеры, а тогда, когда остановка экспорта заставляет Россию добывать меньше нефти.
Весной 2026 года до этого уровня давления Россия в целом не дошла.
3. Первая проблема: большая часть «потерянной» нефти оказалась просто отложенной
Из 4,2 млн тонн недоэкспортированной нефти и нефтепродуктов за период с 25 марта по 11 апреля непосредственно уничтожена была лишь небольшая часть.
Carnegie оценил максимально возможный физически потерянный объём примерно в 0,55 млн тонн — и это при худшем для Москвы предположении, что поражённые резервуары были полностью заполнены и спасти содержимое не удалось.
Остальные миллионы тонн не исчезли.
Они накопились в резервуарах «Транснефти», нефтяных компаний и НПЗ.
Только у «Транснефти», по приводимым Carnegie данным, имеется около 20 млн тонн резервуарных мощностей. Сопоставимые суммарные возможности хранения есть у российских НПЗ.
Это принципиально меняет смысл слова «недоэкспорт».
Недоэкспорт сегодня может означать не:
«Россия потеряла эту нефть и деньги навсегда»,
а:
«Россия продаст эту нефть через несколько недель».
Именно это и произошло.
Самый сильно повреждённый терминал Усть-Луги возобновил загрузку уже 7 апреля, а в следующие две недели смог отправить около половины объёмов, которые грузил до ударов.
К концу апреля Reuters сообщал, что совокупные апрельские отгрузки из Приморска, Усть-Луги и Новороссийска сохранялись примерно на уровне 2,2 млн баррелей в сутки, несмотря на мартовско-апрельские атаки и временные остановки.
А со второй половины апреля общий морской экспорт российской сырой нефти поднялся примерно до 3,8 млн баррелей в сутки — приблизительно на 500 тыс. баррелей выше среднего уровня 2023–2025 годов.
То есть весенняя кампания показала важную вещь:
Россия способна пережить временную остановку порта, складировать значительную часть нефти, восстановить терминал и затем ускорить экспорт.
Для того чтобы лишить Россию нефтедолларов действительно надолго, порт нельзя просто один раз поджечь.
Его необходимо удерживать неработоспособным неделями и месяцами, не позволяя компенсировать повреждения другими резервуарами, маршрутами и восстановленной инфраструктурой.
И это уже намного более дорогая задача.
Почему нельзя просто «дожечь все резервуары»
Здесь тоже есть важная особенность.
Резервуарные парки специально устроены так, чтобы пожар одного резервуара не обязательно распространялся на соседние.
Carnegie отмечает, что эффект ударов по терминалам обычно ограничивался именно непосредственно поражёнными ёмкостями.
Поэтому после двух недель ударов в Усть-Луге невредимыми оставались как минимум 38 из 54 резервуаров, а после двух атак на Грушовую в строю оставались 33 из 47.
Получается, что для уничтожения значительной части такого объекта необходимы не один или два успешных прорыва, а много отдельных точных попаданий, причём во время повторных атак российская ПВО уже ожидает новую волну.
Например, 29 марта власти Ленинградской области заявляли о 36 сбитых беспилотниках во время очередной атаки на район Усть-Луги. Несмотря на это, часть аппаратов прошла и снова вызвала пожар.
Это не означает, что порт невозможно уничтожить беспилотниками.
Но означает, что «дроны долетают» и «можно относительно дёшево полностью выключить огромный резервуарный парк» — не одно и то же.
Открытых данных о том, сколько украинских дальних БПЛА требуется в среднем на одно подтверждённое критическое поражение такого объекта, нет.
Поэтому утверждать, что именно нехватка ракет или дронов стала решающей причиной смены стратегии, мы не можем.
Но очевидно другое: добивание большого экспортного узла до устойчивого отключения требует намного большего количества успешных ударов, чем временное нарушение его работы.
4. Вторая проблема: весной исчезновение российской нефти стало невыгодно мировому рынку
Есть ещё одно обстоятельство, которое весной 2026 года резко изменило всю нефтяную арифметику.
28 февраля 2026 года США и Израиль начали удары по Ирану.
Иран резко ограничил движение через Ормузский пролив.
До войны через Ормуз проходило около 20% мировых нефтяных потоков. В результате рынок лишился огромного количества ближневосточной нефти, а нефтяные котировки резко выросли.
Украина начала наиболее интенсивную фазу ударов по российским нефтепортам уже на фоне этого дефицита.
29 марта Reuters прямо отмечал, что атаки по Усть-Луге и Приморску происходят в момент, когда мировая нефть уже стоит выше $100 за баррель из-за войны с Ираном.
И здесь возник неприятный для Украины парадокс.
Физический российский экспорт сильно сократился.
Но оставшаяся российская нефть резко подорожала.
Расчёты Carnegie показывают, что в две недели после 23 марта, когда влияние украинских ударов по экспортной инфраструктуре было наиболее заметным, условная нефтяная выручка России действительно была примерно на 17% ниже, чем в предыдущие две недели.
Но она всё равно оставалась примерно на 62% выше, чем во второй половине февраля.
В недельном выражении расчётная нефтяная выручка почти удвоилась относительно февральских уровней.
То есть рост цены более чем компенсировал значительную часть потери физических объёмов.
Carnegie сформулировал это ещё жёстче: пока сокращение экспорта не приводит к сокращению добычи, российский бюджет теоретически может даже выигрывать от уменьшения предложения, если оно дополнительно повышает мировые цены.
Это не означает, что украинские удары помогли России.
Без ударов Москва получила бы ещё больше денег.
Но это означает, что в условиях Ормуза эффект работает против Украины:
убираешь российский баррель с рынка → предложение становится ещё меньше → цена остальных российских баррелей растёт.
И здесь появляется фактор США
Нельзя утверждать, что весной Вашингтон приказал Украине прекратить кампанию против российских нефтепортов.
Публичных доказательств такого приказа нет.
Но стратегический интерес США в сохранении российского нефтяного предложения на мировом рынке существует давно и сформулирован официально.
Американский Минфин объяснял нефтяной price cap двумя целями:
сократить российские нефтяные доходы, но одновременно сохранить российскую нефть на мировом рынке, чтобы не вызвать глобальный ценовой шок.
А в самом 2026 году появился уже конкретный эпизод.
В августе Reuters со ссылкой на Financial Times сообщил, что Украина остановила удары по некоторым танкерам, использующим Новороссийск, после просьбы вице-президента США Джей Ди Вэнса. Причиной американской обеспокоенности называлась дестабилизация мирового нефтяного рынка, а отдельно США требовали не поражать инфраструктуру и суда, связанные с казахстанской нефтью CPC.
Этот эпизод не доказывает, что именно США остановили весеннюю портовую кампанию.
Но он показывает, что проблема, о которой мы говорим, реальна, а не теоретическая:
Вашингтон действительно следит за тем, чтобы украинские атаки не убирали слишком много нефти с мирового рынка.
К концу августа политическая чувствительность вопроса стала ещё выше.
Американский бензин превысил $4 за галлон, примерно на доллар больше, чем годом ранее. Reuters прямо связывал обеспокоенность администрации Трампа ценами на топливо с промежуточными выборами в Конгресс в ноябре.
Поэтому весной перед Украиной возник очень неудобный выбор.
Чтобы действительно лишить Россию нефтедолларов через порты, нужно сильнее и дольше сокращать мировое предложение российской нефти.
Но именно этого в условиях нарушенного Ормуза США заинтересованы избегать.
5. Третья проблема: порт нужно не поразить, а постоянно держать закрытым
Весенняя кампания показала ещё одну разницу между портами и НПЗ.
Для красивого результата достаточно поджечь нефтяной терминал.
Для экономического результата нужно сделать гораздо больше.
Пока терминал способен:
- использовать оставшиеся резервуары;
- восстановить повреждённые ёмкости и оборудование;
- перенаправить часть нефти;
- увеличить темп загрузки после ремонта,
значительная часть ущерба остаётся временной.
Россия продемонстрировала именно такую способность весной.
После атак экспорт сначала резко просел, но затем вернулся к прежним значениям и превысил их. Reuters к концу апреля фиксировал практически неизменный месячный объём отгрузок через основные западные порты, несмотря на предшествующие удары.
Иными словами, нефтепорт требует постоянного давления.
Каждый восстановленный участок приходится снова выводить из строя.
Каждый уцелевший резервуар сохраняет часть пропускной способности.
Каждый альтернативный маршрут позволяет выиграть время.
Можно предположить, что более тяжёлые дальнобойные средства способны причинять крупным промышленным объектам существенно больший ущерб, чем сравнительно лёгкие БПЛА.
Но открытые данные не позволяют уверенно утверждать:
«Украина не добила порты исключительно потому, что ей не хватало ракет».
Это была бы спекуляция.
Более осторожный вывод другой:
устойчивое закрытие крупного нефтяного экспортного узла требует значительно больше ресурса, чем нанесение ему периодического ущерба.
И здесь появляется вопрос альтернативной стоимости.
Тот же дальнобойный ресурс можно направить на НПЗ, где поражение относительно небольшого числа критических технологических установок способно снижать переработку целого завода на недели или месяцы.
После портовой фазы Украина именно так и поступила.
Carnegie насчитал 26 атак на российские НПЗ только за апрель и май 2026 года.
За этот период российская переработка снизилась примерно с 5,2 млн баррелей в сутки в конце марта на величину до 700 тыс. баррелей в сутки, то есть примерно на 13%.
Это и есть фактический перелом кампании:
март — начало апреля: экспортная инфраструктура;
апрель — май и далее: основной удар по переработке.
6. Почему НПЗ стали компромиссом — и что из этого следует
Теперь можно собрать картину целиком.
Если нефтепорты закрыть надолго — они потенциально больнее НПЗ
Это первый и принципиальный вывод.
Если Россия физически не может экспортировать несколько миллионов баррелей в сутки достаточно долго, запасы начинают заполняться, перенаправлять потоки становится всё сложнее и в конечном итоге приходится сокращать добычу.
Сокращается добыча — сокращается налоговая база.
В идеальном сценарии это один из наиболее прямых способов ударить по нефтяным деньгам Кремля.
Но весной 2026 года выяснилась цена такого результата
Украина добилась резкого сокращения экспорта, однако:
- большинство нефти не было уничтожено — её продали позже;
- экспортные терминалы сравнительно быстро восстановили работу;
- оставшиеся резервуары и другие маршруты позволили системе пережить удары;
- российские отгрузки вскоре вернулись к высоким уровням;
- Ормуз одновременно сделал каждый оставшийся российский баррель значительно дороже.
Чтобы преодолеть первые три проблемы, требовалось бы продолжать портовую кампанию с высокой интенсивностью ещё недели или месяцы.
Но тогда усиливалась четвёртая:
с мирового рынка исчезало бы всё больше нефти.
Именно здесь НПЗ оказываются очень удобным компромиссом.
Когда Украина останавливает НПЗ, российская сырая нефть не исчезает с мирового рынка.
Россия вынуждена экспортировать её сырой.
То есть:
НПЗ ↓ → нефтепродукты ↓ → экспорт сырой нефти ↑.
Для глобального рынка crude это значительно менее опасно, чем длительное закрытие Приморска, Усть-Луги или Новороссийска.
А для России одновременно возникает совершенно другая проблема.
Она сохраняет возможность добывать нефть, но постепенно теряет возможность превращать её в:
- бензин;
- дизель;
- авиакеросин;
- другие продукты переработки.
К концу августа 2026 года российское производство бензина после новых ударов по НПЗ упало примерно до 70% внутреннего спроса. Производство составляло около 80 тыс. тонн в сутки при летней потребности примерно 115 тыс. тонн. Россия была вынуждена увеличивать импорт топлива и сохранять экспортные ограничения.
Получается очень интересная комбинация.
При ударах по нефтепортам:
Россия теряет экспорт → мировому рынку не хватает нефти → нефть дорожает → часть российских потерь компенсируется.
При ударах по НПЗ:
Россия теряет переработку → мировой рынок получает больше российской сырой нефти → но внутри России становится меньше топлива.
Именно поэтому наиболее трезвое объяснение смены украинского приоритета выглядит так:
Украина не переключилась на НПЗ потому, что нефтепорты менее важны. Наоборот, длительное закрытие нефтепортов могло бы причинить России ещё больший финансовый ущерб. Но весной 2026 года выяснилось, что для такого результата экспортные узлы нужно методично держать закрытыми долгое время, тогда как большая часть временно недоэкспортированной нефти сохраняется и продаётся позже. Одновременно Ормуз сделал исчезновение российских баррелей крайне болезненным для мирового рынка и политически нежелательным для США. НПЗ позволяют перенести основную часть ущерба внутрь России, не убирая её сырую нефть с мирового рынка.
Разницу между двумя стратегиями проще всего увидеть в одной схеме:
Но у этой стратегии есть собственная слабость. Пока Россия способна всю нефть, которую перестали принимать НПЗ, дополнительно экспортировать сырой, добыча продолжает работать.
Именно поэтому следующий вопрос ещё важнее первого:
сколько дополнительной сырой нефти Россия ещё способна вывести через свои порты и трубопроводы, прежде чем падение переработки начнёт заставлять её сокращать добычу?
Это и будет темой второй части.
Во второй статье разберём нефтяной баланс России в цифрах: сколько она добывает, сколько перерабатывает, сколько уже экспортирует сырой нефти и где находится предел, после которого новые остановки НПЗ начинают превращаться непосредственно в падение нефтедобычи.
